В последние годы в судах Екатеринбурга растет количество судебных споров, связанных с памятниками. Основываясь на экспертизах, созданных, казалось бы, на единой базе, участники процессов доказывают ценность или бесполезность одного и того же здания. О том, почему в Екатеринбурге так долго тянутся конфликты, связанные с ценностью памятников, и есть ли универсальные решения, чтобы положить конец этим спорам, в интервью ЕАН рассказал председатель Уральского общества охраны культурного наследия, начальник экспертно-аналитического отдела филиала ФГБУ «ЦНИИП Минстроя России» Юрий Курашов.
— Юрий Юрьевич, у градозащитников, управленцев и застройщиков есть полярные точки зрения на ситуацию с памятниками. Одни выступают за неприкосновенность и самих объектов культурного наследия, и окружающей их среды. Застройщики просят смягчить требования, а то и вовсе пересмотреть список памятников. Между этими двумя взглядами можно ли сформировать золотую середину?
— На наследие нет объективной точки зрения. Те, кто побывал в Египте или в Греции, могут однозначно сказать, какое у нас в реальности здесь наследие, за исключением редчайших объектов. Сохранение всего и вся тоже невозможно в силу развития жизни и старения материалов. На сохранение объектов нужны деньги, также необходимо учитывать влияние климата: замораживание и оттаивание кладки, влияние грунтовых вод и так далее.
По определению количества памятников тоже не может быть единственно верной точки зрения. Кто-то считает, что памятники — это что-то очень редкое и уникальное и их может быть всего десяток-два на город, а кто-то - что нужно сохранить вот именно это здание только потому, что оно ему нравится.
— А предлагаемая в гордуме Екатеринбурга ревизия памятников нужна?
— Безусловно. Необходимо вычеркнуть из реестра ОКН физически отсутствующие объекты. Затем провести оценку сохранившихся объектов, учитывая их вид и состояние.
Например, памятник на улице Щедрина якобы у нас передвинули на 70 м в свое время для строительства служебного помещения для уральского полпредства. Но по факту построили новое здание. Какой это памятник теперь? Аналогично с «Мытным двором», который по всем документам уже и не памятник, но он все еще в реестре ОКН. Таких примеров немало.
— Есть ли в законодательстве точные критерии определения памятника?
— Каких-то очень четких признаков для выявления памятников на сегодня не существует. Законодатель довольно широко говорит о том, что это свидетель эпох и цивилизаций. Некоторое время назад мы с коллективом авторов составили критерии оценки объектов для их дальнейшего выявления как памятников. На мой взгляд, памятник — это некое комплексное произведение во времени. Я отмечу, что закон требует сохранять памятники в их историческом виде и окружении.
Поэтому, если мы ставим что-то на охрану, а законодатель требует, чтобы была еще территория как неотъемлемая часть памятника, что его надо сохранять в его исторической среде, давайте тогда определяться, что мы можем комплексно выявить. У нас главная проблема в том, что в Екатеринбурге за три столетия ситуация кардинально изменилась. Из уездного города он стал столицей федерального округа с населением более 1,5 млн жителей, что отразилось на градостроительной политике.
В 1960-1970-х годах появилась новая планировка застройки города. В результате этих изменений многие старые кварталы, включая улицу Розы Люксембург и Гоголя, были уничтожены. И сегодня мы получаем, например, такие ситуации, как с усадьбой по улице Красноармейской, 89.
Она представляла интерес, когда у нее была деревянная веранда с окнами, очень напоминающими дом Агафурова, где ныне расположено полпредство Татарстана. Но после отвратительного ремонта этот объект потерял свой облик.
— А для самой реставрации памятников какие нормы прописаны?
— У нас в законе на самом деле есть понятие «реставрация» — это выявление историко-культурной ценности. Это значит, что только профессионалы, тщательно изучив объект, дают рекомендацию, в каком виде надо восстанавливать. Например, какого формата должны быть окна. Они нам достались прямоугольные, а оказывается, они были с лучковой перемычкой, просто их в течение некоторого времени взяли и упростили.
Но возникают ситуации, когда предметом охраны являются именно прямоугольные окна и чиновники не разрешают восстанавливать исторический облик. Хотя в ряде приказов Минкульта, например, отдельно пишется, что цвет или количество окон уточняется в процессе работ по сохранению.
Процесс изучения и реставрации — это важнейшее профессиональное дело, которое лицензируется, а специалисты аттестовываются. К сожалению, на местном уровне мы сталкиваемся с тем, что чиновники управления госохраны опираются исключительно на утвержденный ими предмет охраны. При этом внятной процедуры рассмотрения и утверждения предмета охраны у нас нет.
— Дом печати как раз стал примером такого конфликта, поскольку его полноценно не реставрировали?
— По Дому печати экспертизу и прочую документацию надо перезаказывать заново. По всей видимости, «Татлинъ» так и сделает. Прежде для ремонта арендатор заказывал все фрагментарно, поскольку Агентство по управлению и использованию памятников истории и культуры (АУИПИК, подведомственно Минкультуры России) просто «умыло руки», сказав: «Ты арендатор. Тебе это надо – ты и делай».
А для самого Дома печати нужны решения, которые защитят весь памятник от воздействия осадков. Например, можно замкнуть двор, который никому не виден, новым корпусом, что не создаст проблем в центре города. Превратить эту конструкцию в атриум для решения проблем со снегом и разрушениями. У нас есть успешные примеры — музей архитектуры, гимназия №9, резиденция губернатора и другие. Это даст дополнительную защиту от осадков и не повлияет на внешний вид памятника.
— Если посмотреть контраргументы управления госохраны ОКН в суде за Дом печати, складывается впечатление, что они придерживаются той самой полярной точки зрения: «Ничего не трогать».
— Это все зависит исключительно от профессионализма и компетенции самих чиновников, их вдумчивого и ответственного отношения к порученной сфере работы. Законодатель однозначно говорит только об особенностях, послуживших основанием для включения в реестр и подлежащих обязательному сохранению. Но это ни в коей мере не препятствует эффективному использованию памятника как объекта недвижимости, не подлежащего музеефикации и эксплуатирующегося в современных условиях.
В случае с Домом печати главная проблема у нас - в отсутствии ГОСТа как такого на подготовку проекта предмета охраны. Универсальной методики для его конкретного описания до сих пор не существует. Поэтому у нас берут и начинают описывать все: от бутового фундамента до скатной крыши, не обращая внимания на реальную ценность.
Можно ли предъявлять одинаковые требования к кирпичной кладке здания, построенного в 1960-х годах, и Владимирских церквей, построенных из белокаменных материалов? Там сама кладка является предметом охраны, потому что она сделана из индивидуальных блоков. Этот материал прошел проверку временем, ему многие сотни лет.
Или нуждаются ли в охране перекрытия, если они не служат неотъемлемой частью самого объекта? Очень часто путают в описании объемно-планировочные решения. Если это не связано с какими-то сложными планировочными решениями, с интерьерами, то нет смысла употреблять это словосочетание, потому что объемно-планировочные решения – это требование сохранить однозначно существующую планировку и функциональную взаимосвязь самих комнат.
Следует выделять объемно-пространственную композицию или облик. Это то, что мы с вами наблюдаем. Мы можем четко совершенно понимать и отличать объемно-пространственную композицию Дома печати в виде загнутого параллелепипеда на рельефе, «Исети» в виде закругленного объема, гостиницы «Большой Урал» как комбинации прямоугольных сдвинутых и развернутых блоков, чтобы идентифицировать индивидуальность этих объектов.
Или взять, например, улицу 8 Марта, где у нас сохранились лавки XIX века. У этих объектов историческими остались внешние уличные фасады, а все, что за ними, перестраивалось и приспосабливалось под коммунальное жилье. То есть как такого исторического облика у того, что за внешним фасадом особняков и лавок, уже нет.
Но пишут, что надо ставить все под охрану, а управление госохраны, опираясь на эти экспертизы, требует сохранения всего здания. Хотя тот или иной объект мы опознаем по одному-двум-трем фасадам.
— Вероятно, из-за отсутствия единых требований мы видим ситуации, когда появляются экспертизы, на основании которых мы читаем прямо противоположные выводы об одном и том же объекте?
— Это зависит от компетенции авторов. Пару лет назад вышла экспертиза, на основании которой дома по улице Малышева, 38-40 поставили на охрану. Хотя на тот период они находились в охранной зоне Малышева, 42 (Дом контор), им ничего не угрожало. В конце концов, там и интерьеров-то практически нет. Но экспертиза все равно дала положительное заключение, да еще и с предметом охраны на все фасады.
— В последнее время все чаще видим, что экспертиза по памятникам и охранным зонам пишется по заказу бизнеса. Существует ли на сегодня независимая экспертная оценка и отличается ли она от заключения, выданного по заказу бизнеса?
— Действительно, во многих случаях экспертиза чаще всего пишется под заказчика. Но действия эксперта попадут под уголовную ответственность, если работа умышленно подстроена под чьи-то конкретные интересы. С другой стороны, мы имеем ситуацию, когда сколько людей, столько и мнений. Возьмите нескольких искусствоведов, и они вам один объект опишут по-разному.
— То есть историко-культурные экспертизы - это, по сути, битвы взглядов?
— Да. Мы это наглядно видим по экспертизам самих ОКН и охранных зон. Они могут, конечно, не концептуально отличаться размерами, названиями и количеством зон, требованиями к градостроительным регламентам и прочим.
Но сам принцип того, что мы все люди и можем исходить из каких-то своих предпочтений, отражает субъективность любой историко-культурной экспертизы, что отличает ее от судебной, медицинской или технической.
— Реально ли законодательно уточнить некоторые критерии для какого-то объективного подхода при вырабатывании экспертизы?
— У нас есть объективный подход, связанный, например, с госэкспертизой проектной документации. Там все просто: противопожарная безопасность, градостроительные нормы и другие требования по нормативам. Если что-то не соответствует, значит, идите, переделывайте, потому что речь идет о жизни и здоровье граждан при эксплуатации объекта.
С памятниками получилось нечто странное. Например, законодатель пишет, что с момента постройки здания должно пройти 40 лет, прежде чем можно начать искать в нем признаки памятника. Почему именно 40 лет, никто не объясняет, хотя закон писался еще в 1990-х годах, чтобы ставить на охрану здания, построенные в 1950-х годах. И сейчас, в 2026 году, у нас реестр ОКН могут пополнить здания, возведенные в 1986 году. Но что в Свердловске было построено в то время, чтобы это поставить на охрану?
— Вам не кажется, что при формировании нормативов нужна какая-то региональная дифференциация в зависимости от истории? Ведь что значит история памятников Екатеринбурга в сравнении с тысячелетней Казанью или древним Владимиром?
— Законодатель действительно представил регионам такую возможность: писать свои законы по госохране ОКН. И такой закон в Свердловской области принят. Вся беда в том, что его сделали шаблонно, без учета местной специфики. То же самое и в Татарстане, да и Москва далеко не ушла при формировании своего закона.
— Почему к написанию регионального закона возникло формальное отношение?
— Полагаю, что это вопрос политической воли. Я думаю, что закон будет доработан, как только руководство субъекта осознает, что это имидж. Но для этого нужны инвесторы-застройщики, которые будут готовы сохранить памятники, а не просто граждане, которым нравится определенный домик, но у них нет ресурсов для его сохранения. Им нечего, соответственно, предложить.
— Вы сейчас прямо описали историю с домом Топоркова, для остановки сноса которого потребовалась политическая воля.
— К этой истории еще раньше были вопросы, когда волонтеры «Том Сойер Феста» отремонтировали его. Почему сразу же не появилось инициативы предложить его под госохрану? Но озаботились, только когда строение начали сносить. Где до этого были все защитники дома Топоркова?
Но проблема территории куда глобальнее, чем просто сохранение одного дома. Вы посмотрите в целом на улицу Чернышевского. У нас получается, что одна ее часть состоит из каких-то домиков, а прямо перед Дендропарком возникает «ущелье» из двух офисников и паркинга. И этот облик получился из-за фрагментарности при формировании зоны охраны памятников.
А все потому, что ни в каких экспертизах не говорилось, что это какая-то уникальная средовая застройка. Даже по поводу структуры фасадов, материалов, цвета нигде ничего не говорилось, только о предельной высоте возможной застройки. Эти зоны регулирования застройки и хозяйственной деятельности чисто механически воткнули, когда проектировали зоны охраны для застройки нечетной стороны улицы 8 Марта.
— Почему при наличии зон охраны разрушается среда вокруг памятников?
— К сожалению, большинство разработчиков зон охраны вообще не представляют себе, что такое градостроительство и объективное развитие, особенно центра города. Мы получаем на выходе проект и экспертизу, в которой зону застройки вокруг ограничивают этажностью до 10 м. А на самом деле консервируем и поощряем возникший бардак.
— А есть варианты сочетания градостроительства и сохранения среды для памятников?
— Такой вариант уже опробован на Уралмаше, где под охрану поставили кварталы улиц Кировградской — Машиностроителей — Красных Партизан вместе с «лучистой планировкой». И данное решение не ставит полностью крест на развитии или застройке квартала, просто устанавливаются особые градостроительные нормы.
Наше Уральское общество охраны культурного наследия по аналогии с этим решением уже разработало проект достопримечательного места для центра уральской столицы: «Горный город Екатеринбург». Смысл его в том, что на территории, которая тоже уже имеет точечные застройки, выявляются места с памятниками, ансамблями. Это как бы базовые точки. Определяем кварталы, где может появиться какая-то ограниченная застройка, для развития градостроительной композиции, формирования архитектурных акцентов.
— Какая площадь попадет в эту зону?
— Вся историческая часть города: Макаровский мост – набережная Рабочей Молодежи – улицы 8 Марта – Куйбышева – Розы Люксембург – Толмачева – Олимпийская набережная. Хотя городу 300 лет, но главные изменения в облике его центра пришлись на 1930-е, 1960-е и 1990-е годы. Это нужно учитывать, но главная задача — чтобы больше не появлялось таких «ущелий», как на улице Чернышевского. Уже есть семь застройщиков, которые могли бы быть заинтересованы в этом проекте.
— В чьем ведении должна быть такая зона?
— Достопримечательное место должно быть муниципального значения, независимо от того, какой статус у памятников, расположенных внутри: федеральный или региональный. Иначе согласование застройки территории утонет в волоките. Это во-первых. А во-вторых, нельзя исключать органы местного самоуправления из процесса, поскольку на местах чиновники лучше всего понимают, с чем им работать. Ну и они непосредственно будут нести ответственность.
Собственно, у нас в Екатеринбурге до 2002 года почти все памятники были местного значения, а потом законодатель ввел категории местного, регионального и федерального значения. И автоматически все местные памятники стали региональными, и только спустя десять лет появилось несколько памятников муниципального значения.
А должно быть 400 объектов местного значения, которые интересны только для Екатеринбурга.
— Такой проект снимет вопросы по спорным ситуациям, как с попыткой построить высотки возле уральского полпредства?
— Концепция застройки в достопримечательном месте требует апробации с Главархитектуры и Союзом архитекторов из-за действия градостроительных регламентов. Эти регламенты включают не только ограничения по высоте и цвету фасадов, но и сложную работу по застройке города. В отличие от заказных зон охраны, где участвуют одна компания и три эксперта, здесь задействовано значительное число людей. В результате обсуждений формируется консенсус, что позволяет учесть региональную специфику и избежать пробелов в законодательстве. Проще говоря, для всей территории вводятся единые правила.
В Екатеринбурге снова рассмотрят проект с высотками у здания уральского полпредства22 января в 15:21В будущем мы планируем предложить губернатору Свердловской области Денису Паслеру опробовать такую концепцию на других городах региона.
— Зачем?
— Потому что большинство городов имеют центры, спроектированные в 40-е и 50-е годах. И [нужно] либо выявлять по одному-два памятника, либо выявить достопримечательное место с определением предмета охраны в виде особенностей застройки. То есть это не памятники-здания с существенными обременениями, а территория, с которой можно работать.
— А реализация таких проектов не приведет к консервации кварталов, которые попадут в такую зону?
– Абсолютно нет, потому что в данной ситуации термин «консервация» неприменим. Можно говорить о музеефикации, есть некие модные слова типа «ревалоризация» (процесс переоценки, повышения ценности или восстановления прежней стоимости объекта - прим. ЕАН) и еще что-то. Достопримечательное место подразумевает как раз таки сохранение и развитие территории.
